Михаил Ковальчук: человечеству на Марс лететь пока рано

Михаил Ковальчук

— Космос — удивительное пространство, где реализуются большие международные проекты, но и идет серьезная конкуренция. Сейчас появляется один из таких ярких проектов — создание энергосистемы, энергетической станции на Луне. Об этом говорят Россия и Китай. Если я правильно понимаю, это было бы возможно на основе ваших разработок. А возможно ли в принципе построить такую энергосистему на Луне?

— Почему же невозможно? Напротив, вполне реально. Как я уже сказал, у нас есть все необходимые технологии и колоссальный опыт. Более того, исторически Россия (а ранее СССР) была первой практически во всем, что касается космоса. Недавно я выступал перед учителями и решил рассказать им о космической энергетике, и начал с, казалось бы, простого вопроса: где мы были первыми? Напомню: первый искусственный спутник — наш (1957 год), первый человек в космосе — наш (1961), первая женщина-космонавт — тоже наша. Первый групповой космический полет, первый выход человека в открытый космос — все это сделали мы. Первые одновременные запуски двух пилотируемых кораблей и их стыковка — тоже мы. Первый облет Луны и фотографирование ее обратной стороны — наша автоматическая станция (1959). Первое мягкое прилунение аппарата — тоже наше (1966), и первый аппарат, доставивший лунный грунт на Землю, — советский (1970). Единственные в мире смогли долететь до Венеры и передать оттуда данные — советские станции; больше никто этого не повторил. То есть по рейтингу космических "первенств" мы на первом месте на планете. Даже нынешние успехи других стран — во многом повторение того, что мы сделали десятки лет назад, либо того, чему мы их научили.

Луну сейчас многие нацелились осваивать — и правильно. На Марс лететь пока рано: до него 250 дней в одну сторону, с нынешней техникой это авантюра. Ближайшее небесное тело — это Луна. [Лететь] туда относительно недалеко, прилуняться научились — и мы, и американцы, и другие. Но закрепиться на Луне сможет не тот, кто просто ступит на нее, а тот, кто сумеет обеспечить там устойчивое энергоснабжение. Без него постоянная база на Луне невозможна, и альтернативы атомной энергетике на Луне фактически нет. Солнечные батареи, о которых все говорят, там работать не смогут непрерывно — лунная ночь длится примерно две недели. Поэтому нужна автономная мощная генерация — атомная станция. И вот кто первым установит на Луне атомную электростанцию, тот и станет хозяином лунного плацдарма.

Мы над таким проектом работаем. Сейчас уже определен облик компактной лунной АЭС, которая получила название "Селена". Проект опирается на технологии нашей атомной станции малой мощности "Елена-АМ", которую Курчатовский институт разрабатывает для Якутии. "Елена" — это мини-АЭС для холодных арктических условий, компактная, с упрощенной конструкцией, очень надежная и не требующая постоянного обслуживающего персонала. Лунная "Селена" будет ее развитием и главное отличие — реактор с жидкометаллическим теплоносителем вместо водяного. Жидкий металл (скажем, свинцово-висмутовый сплав) не кипит и не создает высокого давления, что упрощает конструкцию и повышает безопасность. К тому же на лунной АЭС вообще не будет турбин и других вращающихся механизмов, которые требовали бы регулярного обслуживания и ремонта. Электричество будет вырабатываться прямым преобразованием тепла — либо термоэлектрическими генераторами, либо термоэмиссионными, как у наших прежних космических установок. У России сейчас практически нет конкурентов в области космической ядерной энергетики. Мы твердо стоим на ногах в вопросах освоения Луны, создания там энергетической базы и обеспечения дальних космических миссий. Так что, надеюсь, реализуем и это — лунная атомная электростанция вскоре станет реальностью.

— Вы вообще создаете то, что человечество пока до конца не понимает, — замкнутый ядерный топливный цикл. Говорят, Курчатовский институт сможет обеспечить человечество энергией на тысячелетия. Простите за наивный вопрос: неужели это реально?

— Абсолютно реально. Объясню по пунктам. Если говорить о перспективах ядерных технологий на Земле, то есть три ключевых аспекта. Во-первых, атомная энергетика сейчас набирает обороты и переживает своего рода ренессанс как самая экологически чистая из мощных генераций. Почему? Любое сжигание топлива — угля, газа — потребляет кислород и выбрасывает CO₂, оксиды азота и прочую "грязь" в атмосферу. Атомный же реактор ничего не сжигает — в нем делятся ядра атомов, летят нейтроны и выделяется тепло. Никаких выбросов парниковых газов. Конечно, при этом остается отработавшее ядерное топливо, содержащее радиоактивные продукты деления, но его объем сравнительно невелик, и эту проблему можно решить (чуть позже расскажу как).

Второй аспект — ограниченность традиционного уранового топлива и сам принцип замыкания цикла. Вот, к примеру, природный уран. Он состоит из смеси изотопов: около 99,3% — это уран-238, и всего 0,7% — уран-235. Делится (то есть может быть топливом в реакторе) только уран-235; уран-238 же не способен поддерживать цепную реакцию в обычном тепловом реакторе. Значит, изначально для атомной энергетики нужно либо обогатить уран, отделив редкий уран-235 от массы 238-го (тем самым "сконцентрировать" горючее), либо придумать, как превратить уран-238 в пригодное топливо. Мы занимаемся и тем и другим. Советская наука еще в 1940-х создала технологию газовой диффузии для обогащения урана, затем газовых центрифуг — и мы до сих пор лидируем в этой области. Благодаря этому сегодня Россия — крупнейший мировой поставщик обогащенного урана для АЭС (мы покрываем порядка 40% потребностей мирового рынка). Даже США закупают наше топливо — потому что наши центрифуги наиболее эффективны. Но параллельно ученые понимали, что 238-й уран — это не бесполезный балласт, а ценнейшее сырье, из которого можно получить новый энергоноситель. Как? Облучить 238-й уран потоком нейтронов, и он превратится в плутоний-239 — а плутоний прекрасно делится и годится и для бомбы, и для реактора. Это и есть принцип работы реакторов на быстрых нейтронах. В обычном реакторе нейтроны "медленные" — замедлены водой или графитом — и не могут вовлечь 238-й уран. А в "быстром" реакторе мы нейтроны не тормозим — и они, летая с высокими энергиями, преобразуют уран-238 в плутоний-239. Таким образом, быстрый реактор одновременно и вырабатывает энергию, и нарабатывает новое ядерное топливо из того, что раньше не могло быть использовано. Каков результат? Топливная база атомной энергетики возрастает в десятки раз. Сегодня, пока мы опираемся на один только уран-235, разведанных запасов хватит на считаные десятилетия. Но если научиться пускать в дело весь природный уран (тот самый 238-й), то энергии хватит на тысячи лет. Быстрые реакторы позволяют это сделать — они "расширяют" сырьевую базу практически до бесконечности. Кроме того, в замкнутом топливном цикле мы можем многократно перерабатывать отработавшее топливо, выделяя из него остатки урана и плутония для повторного использования, а долгоживущие осколочные продукты дополнительно "дожигать".

Россия здесь впереди планеты всей. В СССР были построены одни из первых в мире быстрых реакторов — БН-350, БН-600. В России работает БН-800 — единственный действующий в мире крупный энергоблок на быстрых нейтронах с замкнутым топливным циклом. Ни США, ни Европа до такого не дошли — они, откровенно говоря, забросили эту тему, не решив технических проблем. А мы решали последовательно с 1950-х годов и в итоге доказали, что технология работает. Не без трудностей, конечно, но работает. Более того, сейчас мы строим в Сибири, в Северске, уникальный энергокомплекс: там будет быстрый реактор нового поколения БРЕСТ-ОД-300 со свинцовым теплоносителем и рядом — модуль переработки топлива. Это позволит отрабатывать полностью замкнутый цикл в масштабах отдельного энергорайона. Этот проект — часть национального проекта "Новые атомные технологии", направленного на технологическое лидерство России и переход как раз к двухкомпонентной ядерной энергетике. Курчатовский институт выступает в нем головной научной организацией.

Идем дальше. Третий аспект — радиоактивные отходы. Уран мы научились использовать практически полностью, но проблема высокоактивных отходов все равно остается, если ее не решить. В обычном реакторе топливо (тепловыделяющие сборки) работает несколько лет, после чего в нем накапливаются продукты деления — разные тяжелые изотопы, в том числе долгоживущие, высокоактивные. Такой отработанный топливный элемент (ОЯТ) извлекают из реактора и обычно отправляют на хранение — в бассейн выдержки, потом в хранилище, где он десятки лет остывает. Но хранить его вечно нельзя — надо либо утилизировать, либо переработать. В рамках замкнутого цикла мы ОЯТ перерабатываем — выделяем оттуда оставшиеся ценные элементы (уран, плутоний) и возвращаем их в дело, а остальные "ненужные" продукты считаются отходом. Вот их-то и надо как-то обезвредить. И мы предлагаем решение — реактор-"мусорщик". Это специальная установка на быстрых нейтронах, но не для выработки энергии с нуля, а для "дожигания" наиболее вредных долгоживущих компонентов отходов. Мы рассматриваем вариант жидкосолевого реактора, куда в виде расплавленной соли можно загружать, условно говоря, все что угодно — и он будет это облучать нейтронами, превращая в стабильные или короткоживущие изотопы. Таким образом, можно существенно снизить радиотоксичность отходов и сократить сроки их хранения до приемлемых десятилетий. Грубо говоря, мы то, что в природе взяли — уран, — после всех манипуляций возвращаем обратно в виде продуктов, чья радиоактивность сопоставима с природным фоном. Называем это принципом радиационно-эквивалентного захоронения, или природоподобной технологией обращения с отходами. И при этом еще и дополнительную энергию получаем в процессе! За концепцию замкнутого цикла с полным "выжиганием" топлива группа наших ученых (в том числе и я) недавно получила Государственную премию — так что это признано на самом высоком уровне.

И наконец, добавлю четвертый элемент — термоядерный синтез. Мы уже упоминали токамак — устройство для управляемого термояда. Многие спрашивают: когда же будет термоядерная энергетика? Один из наших легендарных курчатовцев академик Л.А. Арцимович шутил: "Термояд человечеству понадобится тогда, когда кончатся нефть и газ". Доля правды в этом есть. Серьезные страны сегодня участвуют в международном проекте ИТЭР во Франции, который Е.П. Велихов инициировал еще в 1980-х. Однако термоядерная энергетика — вещь сложная, промышленной отдачи ждать еще не один десяток лет. Мы же предложили промежуточное решение: использовать термоядерный реактор пока не как энергетическую установку, а как нейтронный источник для тех же целей замкнутого цикла. Представьте: вокруг термоядерного реактора (токамака) ставится стенка — "бланкет" — из природного тория (Th-232) или того же необогащенного урана. Нейтроны из плазмы летят в эту "стенку" и превращают торий в уран-233, а уран-238 — в плутоний-239. И то и другое — отличное ядерное топливо. Таким образом, термояд помогает нам производить практически неисчерпаемое количество топлива для традиционных реакторов. Торий, кстати, очень распространен, его запасы огромны, просто пока он не востребован. Мы фактически делаем гибридную систему: атомные станции вырабатывают электроэнергию и тепло, а термоядерная установка им "подыгрывает", бесконечно пополняя топливную базу.

Стратегическая цель у нас — именно гибридный реактор: связка термоядерного и ядерного реакторов, что позволит полностью закрыть мировые энергетические потребности. В Курчатовском институте идет большая программа по управляемому термоядерному синтезу. Первые токамаки, как я сказал, были созданы в Институте еще в середине 1950-х, само слово "токамак" — русский акроним (тороидальная камера с магнитными катушками). Сейчас мы планируем свой экспериментальный термоядерный реактор — более компактный, чем ИТЭР, с акцентом на получение нейтронов для гибридного реактора. Так что, повторю, обеспечить человечество энергией на тысячелетия — задача реальная. В рамках Атомного проекта 2.0 мы в России строим именно такую систему: безопасную, "зеленую" атомную энергетику с практически бесконечным топливным ресурсом. Если все реализуем как задумано, наши потомки через 100 лет будут вспоминать нас добрым словом.

— Раз уж мы вернулись на Землю, позвольте несколько политико-социальных вопросов. Они тоже связаны с глобальными трансформациями, которые сейчас происходят. Появляются новые союзы, новые блоки, возможно, старые со временем перестроятся или исчезнут. В связи с этим: может ли, например, Евразия стать одной из самостоятельных мировых макросистем? Все-таки это более 90 государств, около 5 млрд населения… Как вы полагаете, возможно ли такое?

— Я уже косвенно ответил: да, может, и, думаю, станет. Евразийская интеграция — естественный процесс. Но позвольте еще небольшой экскурс, почему я так считаю. Здесь важно знание географии. Я вообще всем советую учить детей географии, давать им в руки глобус. Вот многие ли осознают, какой громадный логистический потенциал у нашей страны?

Исторически люди селились вдоль рек — это были естественные дороги, в том числе и для перевозки грузов. Петр I, прорубив "окно в Европу" — то есть получив выход в Балтийское море, — тут же озаботился соединением Балтики с внутренними водными путями. Была создана Мариинская водная система каналов — по ней из Петербурга через реки и озера можно попасть в Волгу и также на север России. Потом в 1930-е годы построили каналы Волго-Балтийский и Волго-Донской, превратив европейскую часть СССР в единую сеть: Москва стала портом пяти морей. То есть можно было речными путями из центра выйти и в Каспий, и в Белое море, и в Черное, и в Балтику, и в Северное море — великое достижение, наследие. Европейская часть страны — это, по сути, сплошная сеть рек, и реки как были главными дорогами, так при грамотном водопользовании ими и остаются.

Этот потенциал никуда не делся. Да, в последние десятилетия мы подзабыли про реки, но это же готовые транспортные артерии — прочистить русла, обновить шлюзы, и огромные объемы грузов могут дешево ходить по воде.

Теперь — Азия. По северу у нас идет Северный морской путь — благодаря потеплению льды отступают, и вскоре он станет полноценной магистралью. Плюс вдоль всего нашего севера построена цепочка арктических портов — наследие СССР. Вдоль юга Сибири идут Транссиб и БАМ — широтные железнодорожные коридоры. Мы их сейчас расширяем, повышаем провозную способность — так что с запада на восток страны грузы идут бесперебойно. Но я бы предложил еще более грандиозный проект: соединить сибирские реки каналами по меридиану. Представьте: Обь-Енисей-Лена образуют единую магистраль через всю азиатскую часть России с юга на север. Где-то, возможно, придется прорыть канал, где-то — соединить притоками, но технически это решаемо. Тогда грузы из Центральной Азии, из Китая смогут по водному пути подниматься на Север — в порты Арктики — и дальше по Северному морскому пути уходить в Европу или даже в Америку. Более того, есть давняя идея — тоннель под Беринговым проливом до Аляски. Если ее когда-то реализовать, то вообще получится прямая сухопутная связь Евразии и Северной Америки. Тогда можно будет, скажем, из Шанхая или Мумбаи отправить товар поездом или по реке — и через Сибирь, через Чукотку, Аляску доставить его прямиком в Нью-Йорк. Это не фантастика, а чисто технический проект, который, уверен, рано или поздно осуществится.

К чему я это? К тому, что Россия — географический центр Евразии — станет связующим звеном. После введения против нас санкций Запада наши внешние торговые потоки колоссально развернулись на Восток и Юг. Грузы, которые раньше шли через Европу, теперь пошли через Каспий, Среднюю Азию, через порты Дальнего Востока. То есть, мы в рекордные сроки переориентировали логистику. Когда нам перекрыли западные рынки, мы за считаные месяцы перебросили потоки на Восток и Юг — и экономика устояла. Фактически мы выиграли экономическую "войну санкций" за счет мобилизации ресурсов и грамотного управления.

Во многом залогом суверенитета и силы страны являются и умение держаться вместе, и готовность быстро подстраиваться под новые условия. Евразийский союз, о котором вы спросили, — это и есть объединение на базе прагматических интересов: торговли, транзита, развития инфраструктур. Оно формируется уже на наших глазах, и, в принципе, контуры этого объединения уже видны — от Евразийского экономического союза (ЕАЭС) до Шанхайской организации сотрудничества, от углубления связей с Китаем и Индией до восстановления отношений с бывшими советскими республиками. Процесс пошел, можно сказать.

— В связи с тем, о чем вы говорите — о мощном развороте на Восток, о новых логистических маршрутах, — не кажется ли вам, что стратегическое мышление подчас подменяется тактикой, уделяется слишком много внимания конъюнктурным, отраслевым, сырьевым вопросам? Вашими же словами: если гоняться только за сиюминутной выгодой, мы теряем будущее.

— Вы правы, такая опасность есть, и наши недруги как раз на это рассчитывали. Недаром в 1990-е к нам хлынули различные "советники". Я помню эти семинары, которые западные специалисты устраивали для наших научных управленцев: рассказывали нам про раздельный сбор мусора, очистку дождевой воды и прочее в этом роде… Вроде все правильно — чистота, экология, — но, по сути, нас отвлекали от передовых исследований, заставляли вариться в мелочах. Это и была стратегия — увязать нас в тактике, чтобы мы никуда не рвались. Многие НКО, которые тогда действовали под благовидными предлогами, на деле либо занимались разведкой, либо блокировали наши экономические инициативы. Никита Михалков в недавнем "Бесогоне" очень хорошо эту тему раскрыл с примерами. В одной кавказской республике люди веками отапливались дровами — западные "экологи" это считали нормальным, а когда мы провели им газ, тут же поднялся крик, мол, "разрушаем самобытный уклад, им лучше бы продолжать рубить лес и жечь дрова"! Парадокс: сжигать древесину им казалось экологичным, а перейти на чище сгорающий газ — вдруг плохо. Понятно, что подобные претензии надуманы и преследуют одну цель — затормозить наш прогресс под любым предлогом.

Мы прекрасно понимаем: тактику — да, надо соблюдать, хозяйство вести, деньги зарабатывать, — но стратегию при этом держать в уме всегда. Именно так в свое время Курчатов со товарищи разворачивали атомный проект во время войны. Страна воевала, жила своими заботами, а параллельно шла колоссальная стратегическая работа — и в итоге, когда время пришло, у нас появилось ядерное оружие.

Также и сейчас: нужно планомерно, шаг за шагом идти к стратегической цели, пока общество занято обыденными делами. Пока мы с вами говорим, идет торговля, идут поезда с грузами. Вот буквально на днях прошел первый контейнерный поезд из России в Иран через Казахстан и Туркменистан — 62 контейнера. Он прошел этот путь в два раза быстрее — за 13 суток дошел до Тегерана. Это же прорыв на тактическом уровне — новая логистика заработала. А стратегически — мы формируем тот самый евразийский коридор "Север — Юг", о котором мечтали давно.

Другой пример — импортозамещение. Да, это вроде тактическая задача — заменить западные товары. Но посмотрите: мы возрождаем электронику, разрабатываем программное обеспечение, станки — целые отрасли заново подняли. А это уже стратегический эффект. То есть я хочу сказать: не нужно противопоставлять тактику и стратегию. Одно без другого не бывает. Тактика без стратегии — путь в никуда, мы просто растратим силы. А стратегия без ежедневной кропотливой работы — пустая мечта. Так что у руководства нашей страны, на мой взгляд, есть четкое понимание будущего — цель, которая дальше горизонта. И при этом умение концентрироваться на текущих делах. Именно сочетание этих качеств позволило нам выйти сейчас в лидеры роста.

Вы спросили про приоритеты науки — я вот что скажу: они за сотни лет не изменились. Главный приоритет — материалы. Все, что рождается у человека в уме — мысль, замысел, — нужно еще воплотить в материале. Художнику нужны краски и холст, композитору — музыкальные инструменты, инженеру — металл, пластик, микрочипы. Без новых материалов не будет прогресса ни в одной области. А второй вечный приоритет — энергия. Потому что, чтобы что-то сделать, надо затратить энергию. Энергия и материя — вот два кита цивилизации. И не случайно все величайшие прорывы XX века связаны либо с новыми материалами (полупроводники, композиты, сплавы), либо с новыми источниками энергии (нефть, электричество, атом). Мы в Курчатовском институте традиционно сильны как раз в этих направлениях — и потому сумели обеспечить и атомный проект, и космический. Мы создали материалы, способные работать и при сверхнизких температурах в космосе, и при сверхвысоких температурах в активной зоне реактора, выдерживать колоссальные радиационные поля, давление, агрессивные среды — все. Только четыре страны в мире, например, умеют делать полный цикл современных газотурбинных двигателей для авиации — там хитрейшая металлургия жаропрочных лопаток турбин — Россия входит в эту четверку.

Ну и последнее, о чем хочу сказать: помимо науки, важна ее правильная организация. В советские годы в крупных проектах всегда была жесткая система управления: единый научный руководитель, который координировал работу всех конструкторов, заводов, министерств. Именно благодаря такой вертикали мы и атомную бомбу сделали за рекордный срок, и первую АЭС запустили, и Юрия Гагарина отправили первым в космос, и сверхзвуковой "Ту-144" подняли, и многое другое. Сейчас времена другие, но принцип сохранился. Президент ставит масштабные задачи — и очень важно, чтобы под эти задачи сразу выстраивалось четкое "вертикальное" управление проектом. Без раскачки, без дублирования, без споров за полномочия. К сожалению, иногда здесь пробуксовывает — не все привыкли работать по-новому, где-то бюрократия мешает. Но я абсолютно убежден: в тех прорывных направлениях, где мы хотим сохранить лидерство, нужна именно такая же концентрация сил и единоначалие, какая доказала свою эффективность в атомном и космическом проектах.

— Небольшой вопрос, касающийся проектов "северных городов": сейчас обсуждается идея создания новых городов в Арктике. Как вы думаете, их реализация будет происходить при участии Курчатовского института или это все же дело отдаленного будущего?

— Видите, современные технологии вообще изменили подход к расселению. Автоматизация производства, цифровая связь позволяют людям комфортно жить и вне мегаполисов. Раньше завод требовал собрать тысячи рабочих вокруг, а сейчас роботизированному предприятию достаточно нескольких инженеров в цехе. Образование и медицина тоже идут в онлайн. Поэтому в будущем сверхкрупные города не будут нужны — наоборот, лучше распределить население по территории. Особенно для нашей страны это актуально — земель много, почему бы не создать сеть современных малых городов по всей стране? Скажем так: технологически мы готовы помочь их построить хоть завтра — все нужные наработки имеются. Но, как я сказал, ключевое — политическое решение.

Чем может помочь Курчатовский институт? Прежде всего автономной энергетикой. Мы разрабатываем как раз малые атомные станции для удаленных территорий. Уже упомянутая "Елена-АМ" — компактная АЭС малой мощности (порядка 1-5 МВт) — создана специально для суровых условий Арктики. Такая станция не требует постоянного персонала: привез готовый реактор, подключил — и он десятилетиями работает, снабжая поселок электричеством и теплом, на 40 лет ресурса хватает. Полностью саморегулируемая и безопасная установка. Росатом сейчас рассматривает пилотное строительство такого типа станции на Чукотке и в Якутии, так что к моменту, когда понадобятся северные города, технология уже будет обкатана.

Другая сфера — новые материалы и строительные технологии. В Арктике экстремальные условия, и мы занимаемся, например, исследованиями бетонов и сплавов для низких температур, защитными покрытиями. Нужно строить города так, чтобы они не разрушались от мороза, от вечной мерзлоты, — это тоже наша задача как научного центра.

И еще важнейшее направление — биотехнологии для автономного жизнеобеспечения. Северный город должен максимально самостоятельно производить продукты питания, топливо, все необходимое — ведь возить издалека очень дорого. Так вот, современные микробиологические технологии позволяют на месте превращать локальное сырье в самые разные продукты. Например, мы можем из древесных опилок или сельскохозяйственных отходов делать корм для животных — с помощью специальных микроорганизмов, которые вырабатывают кормовой белок. Или получать биогаз и биоэтанол для энергетики — тоже из отходов. У нас огромная коллекция промышленных микроорганизмов, целые "биотехнологические рецепты" под любые задачи. Мы уже в нескольких регионах запускаем биотехнопарки, показываем, как локально замыкать циклы: выращивать рыбу — на ее отходах растить водоросли — из них делать биоудобрения для теплиц — и т.д. Такой безотходный замкнутый хозяйственный уклад.

То есть мы вполне можем оснастить будущие северные города всеми нужными технологиями — от энергии и тепла до продовольствия и экологии. Причем жители таких новых городов не будут изолированы — скоростной интернет свяжет их с центрами, телемедицина позволит получать консультации лучших врачей дистанционно, онлайн-образование даст детям те же возможности, что и столичным. Повторюсь, страна к этому подготовлена. Вспомните, какой подъем был в конце 1940-х — в 1950-е: города росли, промышленность рывками развивалась. Вот и сейчас мы фактически стоим на пороге нового подобного рывка — нужно только дать команду. Я верю, что после нашей победы и стабилизации обстановки государство обязательно начнет полноценное освоение Севера и Дальнего Востока. А мы, ученые, обеспечим ему технологическую поддержку.

— Михаил Валентинович, огромное вам спасибо за чрезвычайно интересное интервью. Благодаря вашим рассказам мы еще больше гордимся Курчатовским институтом и нашими учеными.

— Гордимся прежде всего страной. Курчатовский институт — это лишь часть великого проекта, имя которому — Россия. Все наши победы — это победы всей страны. Вспомните, как создавался атомный проект: государство собрало лучших людей, дало им все необходимое — и они совершили невозможное. Сейчас, по сути, происходит то же самое: благодаря поддержке руководства страны мы развиваем передовые направления, о которых сегодня говорили. Президент В.В. Путин уделяет науке огромное внимание — без этого ни "Посейдон" бы не появился, ни "Буревестник", ни новые материалы. Так что гордиться нужно всей державой и тем, что у нас есть такая синергия.

Первую часть интервью читайте здесь.